alexsh16 (alexsh16) wrote,
alexsh16
alexsh16

Categories:

Самая популярная книга (продолжение)

http://www.oleg-borisov.narod.ru/dal/dalPers/pir_000.gif/
Статистика знает всё. Знает она и вторую по популярности книгу журнала за год. Признаюсь, меня эти данные слегка шокировали. Дело в том, что жанр этой книги нельзя отнести к популярным. Это ни крутая фантастика и ни женский роман, это ни навороченная энциклопедия и ни учебник по сексу, это - мемуары. И их автор известный русский врач-хирург Н.И.Пирогов, а книга называется "Дневник старого врача". Дорогие друзья! Описывать книгу я второй раз не буду, вы можете познакомиться с ней на страничке Две книги из серии мемуаров , а вот об авторе я хочу рассказать маленько подробнее. Однажды Пирогов, гуляя по Парижу, увидел афишу. «Лекция профессора Нелатона об удалении зоба по методу Пирогова». Решил сходить. Француз продемонстрировал операцию на трупе и спросил: «Кто решился бы сделать подобное с живым человеком?» Николай Иванович крикнул: «Я!» «Не позорьтесь, месье, -рассердился лектор. - Это может сделать единственный хирург в мире — сам Пирогов!». Из приемной военного министра Пирогов вышел, шатаясь от обиды и унижения. Он, спасший сотню раненых на Кавказской войне, на всех парах мчался в Петербург с вестью, которая самому ему казалась чрезвычайно важной: английскую новинку — эфирный наркоз можно применять в полевых условиях, и результаты потрясающие! Но едва принялся объяснять устройство эфирного аппарата, как раздался гневный окрик: «Что вы себе позволяете, милостивый государь! Почему явились ко мне в таком виде?» Он и правда смотрелся неуместно на сияющем паркете в своих ботах на собачьем меху и поношенном сюртуке. На другой день в «Северной пчеле» Фаддей Булгарин принялся за Пирогова с тем же пылом, с каким несколькими годами ранее травил Пушкина. Мол, этот «проворный резака» в попытках доказать публике свою гениальность не брезгует и откровенным нарушением приличий. А между тем сама гениальность эта сомнительна. Вот теперь Пирогов, дескать, кричит о своих опытах с эфирным наркозом, а между тем истинный русский первопроходец в этой области — выдающийся врач Федор Иванович Иноземцев. Пирогов читал и хватался за сердце: неужели весь этот поток грязи только из-за того, что он, торопясь убедить военное ведомство как можно быстрее заказать у англичан побольше эфирных аппаратов, забыл переодеться с дороги? Когда-то они с Иноземцевым, действительно на неделю раньше Пирогова применившим эфирный наркоз, были однокашниками и даже соседями. Отобранные в числе прочих двадцати лучших выпускников университета совершенствовать знания в Дерпте, делили на двоих тамошнюю «студенческую келью». «Твоя одержимость медициной сильно вредит тебе, Николай, — говаривал Иноземцев. Врач не может позволить себе неряшества. Он должен уметь не только оперировать, но и нравиться: начальству, пациентам, женщинам! А ты вот посмотри на себя: волосы нечесаны, сюртук пообтрепался, манжеты вечно в запекшейся крови. А смени-ка ты рубашку, и поедем вечером с нашими жечь костры. Пиво, жаркое на вертеле, сельские красавицы... Бурши мы с тобой или нет?» Николай в ответ лишь рассеянно улыбался. Не объяснять же, что на новое платье нет денег, да и, право, крутиться перед зеркалом времени жалко! Что же касается селянок, то они ему даром не нужны — у Николая есть о ком вздыхать: в Москве его ждет Натали Лукутина, дочь крестного... Пять лет в Дерпте он видел Натали во сне. Днем, правда, думать о любви было решительно некогда. Николай с упоением осваивал хирургию, сутками пропадал в прозекторской, набивая руку на трупах. Его первой настоящей операцией стала пластическая — Пирогов сделал нос безносому цирюльнику, вырезав необходимый кусочек кожи со лба. В благодарность цирюльник подарил врачу свой лучший манекен из папье-маше (лет через десять этот манекен, лишенный носа, но с пришитым на лоб куском галоши, имитирующим тот самый кусок кожи, который следовало вырезать и сформировать из него нос, послужит Николаю Ивановичу для обучения студентов именно такой операции). Оказавшись на побывке в Москве, он кое-как завил сестринскими щипцами свои редкие волосы (он рано начал лысеть) и пошлепал пешком на Басманную, к Лукутиным. Встреча с Натали вышла ужасной. Только Пирогов заговорит о чем-нибудь увлекательном и важном, как она круглит глазки: «Николя, довольно о трупах! Ей-богу, страшно и противно», «Вы и вправду режете овец? И как вам не жаль бедняжек?» «Не то, не та», — с тоской думал Николай. Через месяц он снова был далеко от Москвы. На этот раз в Берлине, на стажировке в больнице «Шарите». Там и встретил новую любовь. Фройляйн Фогельзанг, акушерка, пожелавшая изучить анатомию. Жилистая, крепкая, с обезьяньим лицом, она дни напролет проводила в больничной покойницкой, не снимая клеенчатого фартука и нарукавников. «Двое чудаков! — говорили про них. Она ведь к тому же много старше его, не правда ли?» Пирогов как-то не замечал этих разговоров. А и заметил бы, не расстроился. Из русских стажеров в Германии он был явно сильнейшим, его диссертация по перевязке брюшной аорты принята на ура, он честен, бескорыстен, предан своему делу. Казалось бы, что ж вам еще? Николай всерьез рассчитывал получить в Москве кафедру хирургии (место как раз освободилось), и ему уже намекнули, что дело это решенное. С великим сожалением распрощался с фройляйн Фогельзанг, погрузил свои пожитки в дилижанс. И только приехав в Москву, Николай узнал, что кафедру отдали Иноземцеву. Кроме прочего, это означало, что рухнула надежда облегчить положение матери и сестер... Сколько Николай себя помнил, в его доме только и разговоров было, что о деньгах. Старший брат Петр, подавшись в гусары, стал просаживать в карты не только свое, но и отцовское жалованье. Потом и того хуже: сослуживец отца пропал без вести на Кавказе с казенными 30 тысячами. По документам деньги эти числились на майоре Пирогове, вот с него и взыскали недостачу. С молотка ушло все: дом, мебель, посуда. 14-летнего Николая пришлось взять из гимназии. О военной карьере, к которой по семейной традиции готовили младшего сына, можно было забыть. Хорошо еще друг семьи доктор Мухин поспособствовал устройству на медицинский факультет — в обход правила брать в университет с 16. Отец плакал перед иконами: «Я дурно обошелся со своим мальчиком. Разве он, дворянский сын, рожден для столь низкого поприща?» ...Шел 1824 год, и сословные границы блюлись строго: заниматься медициной для дворянина не годилось, так же как не годилось торговать или шить одежду. Но Пироговы были разорены, и выбора не оставалось. А через год отец умер, и вся надежда теперь была на будущую карьеру Николеньки... ...Даже в жарко натопленном лекционном зале студент Пирогов кутался в шинель. «Вам не жарко?» — удивлялись профессора. «Не беспокойтесь. Меня немного лихорадит, простыл, должно быть», отвечал Николай. Он боялся, как бы не разглядели, что студенческая форменная куртка на нем не настоящая — ее сшила мать из старого отцовского фрака, а красный бархатный воротничок выкроила из портьеры. Тощий, маленький, взъерошенный, Пирогов был похож на воробышка среди дюжих взрослых студентов... К счастью, медицинская наука ему нравилась и давалась легко, так что профессор Чернышев, преподававший анатомию, говаривал: «Этот дурно одетый воробышек еще скажет свое слово в медицине»... ..Лет через двадцать, когда профессор Чернышев, уже весьма пожилой человек, сломал ногу, Пирогов самолично накладывал ему гипсовую повязку — свое недавнее изобретение. Николай Иванович подсмотрел идею в одной скульптурной мастерской. Он ходил туда лечить маленькую дочь скульптора, а закончив, полюбопытствовал, как творится искусство. Увидел, как гипс заливается в форму, как мгновенно застывает, сделал даже несколько замечаний по анатомии, чтоб скульптура получилась более реалистичной... И только по дороге домой хлопнул себя по лбу: главное-то он чуть не проглядел! Ведь вымоченные в гипсе куски холста куда лучше зафиксируют сломанную конечность, чем лубок или деревянные доски, использовавшиеся до сих пор... Со временем Николаю Ивановичу дали кафедру и в Петербурге, и в Дерпте. При этом он имел широчайшую практику. Вера в Пирогова была такая, что однажды к нему привезли человека вовсе без головы (бедняга попал под поезд) и долго не верили, что медицина здесь бессильна. У его дверей вечно выстраивалась очередь. А он еще, бывало, обходил паперти петербургских храмов, выискивая среди калек «интересные случаи». Каких только операций не делал Николай Иванович: на ногах, на руках, на внутренних органах, на глазах... Бывали у него и неудачи, а неудача хирурга известно чем оборачивается для пациента... Так вышло и с мастеровым Степаном Егоровым, мучившимся опухолью на ноге — редким заболеванием артерии. Пирогов недавно придумал, как делать такие операции, но испытать успел только на овцах. Восемь овец выжили, а две сдохли ровно через три недели. Словом, риск был велик, но Пирогов все же решил оперировать... На 21-й послеоперационный день пациент умер. А ведь мог бы прожить со своей опухолью еще год, а то и два... После Пирогов усовершенствовал метод и успешно провел десятки таких операций. Но Степана Егорова забыть не мог. Бывало, Николай Иванович разочаровывался в медицине, а однажды даже решил было совсем бросить ее к черту. Это случилось, когда он так и не смог спасти свою жену.. «Екатерина Дмитриевна, вы же невеста, к чему это черное платье? Ведь дурная примета», — предупреждали барышню Березину, когда она только готовилась стать женой Пирогова. Она в ответ беспечно смеялась: «Мне к лицу черное!» Николай вторил ей: «Нет разницы, как одеваться, это все предрассудки». Катенька Березина была не первой барышней, к которой он сватался. Просто Пирогову исполнилось тридцать, и он решил дальше с женитьбой не тянуть. Вот он и написал своему бывшему дерптскому профессору Мойеру, у которого подрастала дочь. Ее мать, Мария Андреевна, в девичестве Протасова, приходилась племянницей Жуковскому (одно время поэт даже пылал к ней запретной страстью). Узнав о том, что Пирогов просит руки внучатой племянницы, Василий Андреевич стал слать Мойерам панические письма: «Да что это вы еще пишете мне о Пирогове? Надеюсь, что шутка. Он, может быть, и прекрасный человек, и искусный оператор, но как жених он противен». Николаю отказали. А вскоре он встретил свою невесту. Миловидная, пышущая здоровьем. «Для врача, уставшего от вида людских страданий, цветущий вид в женской красоте превыше всего», — считал Николай. Барышня была очень юной, но успела хлебнуть горя. О ее родителях в свое время говорили во всех гостиных — гусарский ротмистр Дмитрий Березин тайком увез юную графиню Екатерину Татищеву и обвенчался с ней в деревенской церкви. Правда, со временем идиллия разладилась: просадив в карты имение и 6000 крепостных, ротмистр покинул молодую жену и исчез в неизвестном направлении, она же осталась в нищенской квартирке на Васильевском острове и частенько поколачивала единственную дочь, отчего-то считая ее причиной всех несчастий... Пирогова Катя сочла за избавителя. Обвенчавшись, он принялся за ее образование. Так уж Пирогов понимал свою задачу сделать жену счастливой! А чтобы Екатерина Дмитриевна не отвлекалась от изучения основ медицины, и без того дававшихся с трудом, он запретил ей видеться с подругами, читать романы и разъезжать по балам, званым обедам или благотворительным вечерам. Жена должна была целыми днями читать и конспектировать научные журналы. Даже с матерью и сестрами Пирогова, жившими в одном с ними доме, Катенька виделась лишь изредка. Когда же она родила сына, жизнь сделалась и вовсе затворнической. Николай Иванович не позволял взять ни кормилицу, ни няню. Он оказался настоящим семейным тираном, и многие потом говорили, что Пирогов уморил жену. Хотя в том, что Екатерина Дмитриевна скончалась, рожая второго сына, его вины быть не могло. Подобные внутренние кровотечения не умел останавливать даже Пирогов. Он попытался было оперировать, но Катенька умерла прямо на хирургическом столе... Пирогов с горя полгода не прикасался к скальпелю, потом стал потихоньку отходить, вернулся к медицине, а еще через три года снова надумал жениться. Ведь подрастали двое сыновей, да и он сам нуждался в женской опеке. И снова принялся делать предложения. Дважды неудачно: одна барышня ответила, что вовсе не желает замуж, другую он в последний момент отверг сам, заметив, что она слишком увлекается балами. И тогда Николай Иванович решил пойти другим путем. Сел вечером за стол, взял перо, бумагу и стал записывать свои мысли о будущей спутнице жизни. Мол, жена должна быть не светской пустышкой, а помощницей мужу во всех его делах, и для этого развивать и ум, и характер. Закончил, когда рассвело. Когда Пирогов зачитывал свое сочинение в светской гостиной давней приятельницы, генеральши Козсн, дамы возмущенно фыркали. Но нашлась барышня, которая всей душой сочувствовала автору и даже прослезилась. Племянница генеральши, 25-летняя баронесса Александра Антоновна Бистром. Позже Пирогов признавался, что на том вечере даже как еле-дует не разглядел ее лица, поскольку сидел от нее несколько наискосок. На следующий день он написал генеральше Козен, что просит руки Александры. «Если да, то пусть та, которую я вчера у Вас видел и которую избираю моим судьею, проведет пером черту под тремя последними словами». Три последних слова были: «Да, я готова». Баронесса Бистром подчеркнула их. «И мы пошли, рука в руке, и говорили целый вечер без волнения, ясно, чисто об участи моих детей, их воспитании, решении для них вопросов жизни. И сходство чувств пожатием руки обозначалось. Вот вам моя поэма. Судите, как хотите, но кто же может это быть, как не она?» — вдохновился на стихи сорокалетний доктор. На рабочем столе он теперь держал гипсовый слепок с руки Александры Антоновны и ее дагеротипный портрет. Это был уже второй дагеротип, подаренный ему невестой: первый Пирогов уничтожил, поскольку баронесса была на нем в черном платье. А доктор после смерти первой супруги стал опаслив на приметы... Обвенчались в июне 1850-го, всего через четыре месяца после первой встречи. Медовый месяц решено было провести в деревне. Вот только Николай Иванович там быстро заскучал и велел молодой супруге побродить по окрестностям в поисках больных и увечных. С тех пор Александра Антоновна принялась вести первичный прием, составляла расписание Пирогова, воспитывал а его сыновей, вела финансовые дела. И, кроме прочего, следила за тем, чтобы муж был во всякое время прилично одет. В один прекрасный день между супругами состоялся разговор, незначительный на первый взгляд, но приведший к важнейшим последствиям для медицины. «Коленька, погляди, у тебя все рукава в запекшейся крови! Пора сменить сюртук и рубашку, друг мой», — сказала Александра Антоновна. «Ангел мой, недосуг мне думать о мелочах», — как обычно, отбивался муж. Но жена настаивала, и Николай Иванович нехотя подчинился. Заодно уж намылил руки и вычистил щеточкой грязь из-под ногтей. Тут Пирогова позвали снова привезли тяжелого больного. Операция прошла прекрасно, а рана на этот раз затянулась фантастически быстро. И Пирогов задумался: может, это связано с чистотой рук? С тех пор Николай Иванович вслед за Иноземцевым принялся твердить: «Врач не может позволить себе неряшества» и частенько крутился перед зеркалом, оглядывая костюм: не запачкан ли? С легкой руки Пирогова стерильность вошла в хирургический обиход по всей Европе. И через четыре года, когда разразилась Крымская война, уже по обе стороны фронта в операционных кипятили воду, протирали спиртом руки и скальпели. Заодно уж была упразднена прежде весьма распространенная практика снимать использованную корпию с умерших и перевязывать ею новоприбывших раненых... Бич интендантов. Из 5400 ампутаций в осажденном Севастополе 5000 было сделано Пироговым. Палатка, где он оперировал, стояла всего в пяти минутах ходьбы от линии обороны. Однажды туда попала бомба и разнесла в клочья пять человек — Николая Ивановича среди них, к счастью, не оказалось. Неразбериха и воровство в городе творились невообразимые! Раненые лежали прямо на улицах, хватая за ноги фельдшеров и умоляя помочь. Недоставало врачей, коек в госпиталях, лекарств, еды, воды... А интенданты проигрывали друг другу в картишки вагоны казенного имущества. Утром после очередной бессонной ночи в операционной Пирогов лично обходил цейхгаузы в поисках запрятанных одеял, взвешивал тюки с теплой одеждой, закрывал на замок котлы, в которых варился суп для больных... Со временем он сумел наладить среди этого бедлама некое подобие порядка. В здании севастопольского Дворянского собрания учредил первый за всю историю военной медицины перевязочный пункт. Узорный паркет быстро покрылся коркой запекшейся крови, а в кресле у ломберного стола, бывало, дремал сам Пирогов. Больше трех-четырех часов в сутки на отдых выкроить не удавалось. И тут из Петербурга пришла депеша: в распоряжение доктора Пирогова направлено 120 сестер милосердия, набранных великой княгиней Еленой Павловной. Разговор об ордене милосердных сестер, задача которых — по-христиански утешать страждущих, великая княгиня завела с Пироговым еще годом раньше. Но он ясно дал понять, что заниматься такими пустяками не намерен. И теперь, узнав, что утешительницы уже в пути, Николай Иванович сверкнул глазами: «Для виду я их здесь держать не стану. Решились ехать на войну — будут пристроены к настоящему делу». Екатерина Бакунина, дочь сенатора, сестра писателя Екатерина Грибоедова, баронесса Екатерина Будберг, блиставшая на столичных балах, и сотня никому не известных чиновничьих вдов, дочерей и сестер... Они отправлялись в путь из Михайловского дворца (вотчины Елены Павловны), в петербургских храмах за их здравие отслужили молебны. В Москве милосердных сестер толпа вынесла из поезда на руках. Тульское купечество закатило роскошный ужин. В Белгороде в их честь устроили иллюминацию. В Харькове на благотворительном вечере все 120 пар «милосердных» ручек были перецелованы лично генерал-губернатором. У Перекопа железная дорога кончилась, и дамам пришлось пересесть на волов и верблюдов. В Севастополе же их встретил орудийный грохот и нелюбезный, изможденный доктор Пирогов: «Добрый вечер, сударыни. Сейчас отправляйтесь спать, а завтра в 8 утра извольте на дежурство». Николай Иванович разделил их на перевязочных сестер, аптекарш и хозяек, доверил контроль над провиантом, медикаментами, теплыми одеялами. Сестры милосердия под его руководством превратились в незаменимых помощниц, а особо толковых он даже брал ассистировать при операциях. «Если бы не женщины медицинских отрядов, так больные бы вместо сытного супа ели помои, лежали бы в грязи, — писал Николай Иванович жене. Истинные сестры милосердия! Они в одном госпитале совершили героический поступок — застрелили аптекаря-вора. Одним мошенником на свете стало меньше!» Устав бороться своими силами, Пирогов отправился в Петербург добиваться коренных перемен в организации военной медицинской службы. Но к этому времени он до того утомил своими рапортами «сильных мира», что его и принимать нигде не хотели. Отказал в аудиенции и император, обозвав Пирогова живодером. Толку из поездки не вышло. Тем временем Севастополь пал. Николай Иванович еще успел наладить госпиталь в Симферополе, познакомиться на перевязочном пункте с поручиком Львом Николаевичем Толстым (начинающим писателем) и нажить новую тучу влиятельных врагов. Его даже попытались обвинить в сумасшествии! («В самом деле, кто ж, как не безумец, станет отказываться от мзды из одних только соображения и чести и человеколюбия?» — горько сетовал Пирогов.) А в июле 1856 года, когда Николай Иванович, вспылив, послал главнокомандующему прошение об отставке, его немедля уволили из армии, а заодно и из Академии наук, без уговоров и переубеждений. Пирогов был ошарашен, раздавлен, убит! Он, впрочем, придумал для себя новое поприще — педагогику. Друзья помогли Николаю Ивановичу добыть пост попечителя сначала Одесского, а потом и Киевского учебного округа. Всего через 3 месяца неугомонный Пирогов послал в Петербург докладную записку о вопиющем положении дел в учебных заведениях. Он предлагал отменить розги, принимать в университеты всех, включая евреев и поляков... Словом, снова повел себя навязчиво и неучтиво и только нажил новых врагов. Рассказывают, что на вопрос генерал -губернаторши Киева, как воспитать сына достойным княжеского титула, Пи рогов ответил, что в деле воспитания все дети равны. Через четыре года его с почетом отправили на пенсию, и в Киеве стало тихо. Николай Иванович же, вконец разобиженный, уединился в своем имении в Вишне (теперь это окраина Винницы). Имение было заранее приобретено Александрой Антоновной, предчувствовавшей, чем кончится эта «война с ветряными мельницами». В Вишне Пирогов открыл маленькую больницу и вволю принимал там всех желающих. А таковые съезжались к нему со всей России. При этом Николай Иванович думал, что принимает бесплатно, а когда случайно узнал, что жена за его спиной берет с пациентов приличные гонорары, совсем стушевался. И никакие доводы о детях, которых надобно кормить, о хозяйственных нуждах, об астрономических тратах на лекарства на него не действовали. Пирогов разочаровался в человечестве! Он еще съездил за границу руководить занятиями русских студентов, спас от ампутации ногу Джузеппе Гарибальди и даже возглавил госпиталь на Балканской войне 1877 года. Но, по воспоминаниям очевидцев, это был уже не тот Пирогов. Теперь он не лез ни с кем в драку, берег себя и только и мечтал, как бы скорее оказаться в Вишне. Он и физически сильно сдал: сутулился, пришепетывал, из-за катаракты плохо видел... В 1880-м, когда приближалось 70-летие Николая Ивановича, к нему в имение приехал любимый ученик — Склифосовский. И уговорил ехать праздновать в Москву. Чествования Пирогова вышли пышными и торжественными. Был и приличествующий случаю ужин, и фейерверк. Ученики добрый час носили великого учителя в кресле по университету. А он выглядел изможденным и рассеянным и все жаловался на язвочку во рту. В тот вечер Николай Иванович записал в дневнике: «Ни Склифосовский, ни Валь, ни Грубе, ни Бильрот не узнали у меня ползучую раковую язву. Иначе первые трое не советовали бы операции, а последний не признал бы болезнь за пустяковую». Беда в том, что вырезать подобную опухоль сумел бы единственный хирург в мире — сам Пирогов. Через год он умер. Последние месяцы Николай Иванович как одержимый разрабатывал метод бальзамирования и завешал провести эксперимент над собственным телом. Александра Антоновна согласилась: «Видеть черты супруга нетленными — что ж я еще могу желать...» И даже Верховный синод Русской православной церкви, приняв во внимание заслуги Пирогова, дал согласие. Дело поручили ученику Николая Ивановича доктору Выводцеву — тому самому, чье имя теперь носит раствор для бальзамирования, которым мумифицировали тело Ленина. В Вишне возвели усыпальницу, затем пристроили часовню, а после и храм. Никакой специальной аппаратуры, поддерживающей температуру первом русском мавзолее, нет до сих пор, но тело Пирогова по-прежнему нетленно. Его последний эксперимент удался, также как многие и многие другие. Р. S. Федор Иванович Иноземцев долгие годы руководил медицинским факультетом Московского ун и верситета и поставил обучение там на высочайший европейский уровень. Он по праву гордился своими студентами, среди которых были и Сеченов с Боткиным, но собственной научной школы не создал и выдающихся медицинских достижений, кроме первого в России эксперимента с эфирным наркозом, за ним не числится. В конце жизни Федор Иванович говорил, что соперничество с Пироговым, начавшееся со студенческих лет, полностью проиграно.
Ирина СТРЕЛЬНИКОВА
Далее фотоальбом Н.И.Пирогова.
http://www.oleg-borisov.narod.ru/dal/dalPers/pir_003.gif/ http://www.oleg-borisov.narod.ru/dal/dalPers/pir_006.gif/ http://www.oleg-borisov.narod.ru/dal/dalPers/pir_007.gif/ http://www.oleg-borisov.narod.ru/dal/dalPers/pir_008.gif/ http://www.oleg-borisov.narod.ru/dal/dalPers/pir_001.gif/
Подписи по порядку: Николай Иванович с сыновьями Владимиром и Николаем. 1849г. Лазарет, устроенный Пироговым на Крымской войне Первый отряд сестер милосердия накануне отъезда в Севастополь. 1854 г. Пирогов оперирует раненого, усыпленного эфиром. Севастополь, 1854 г Карманный набор медицинских инструментов Пирогова
Tags: интересный человек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments